Несколько дней после срыва на площади — примерно с 3 по 7 января — Ницше продолжает писать письма друзьям. Довольно много писем за короткий срок. Они сохранились до наших дней в архивах.
Профессору Буркхарду он пишет: дорогой профессор, в конце концов я бы предпочёл быть базельским профессором, чем самим Богом; но я не решился зайти так далеко в своём частном эгоизме, чтобы отказаться ради этого от создания мира.
Козиме Вагнер он пишет коротко: Ариадна, я тебя люблю. Дионис.
Историку Брандесу: другу Георгу… когда ты обнаружишь моё состояние, было уже слишком поздно, слишком поздно… Распятый.
Гаст, его верный друг и личный переписчик, получает такое письмо и немедленно показывает его Овербеку — тому сразу становится ясно: случилось что-то серьёзное и непоправимое. Овербек едет в Турин лично, находит Ницше прямо у хозяйки съёмной квартиры. Тот сидит и плачет без остановки. Потом внезапно бросается к фортепиано и играет что-то громко и очень долго, не отрываясь.
«Дионис» и «Распятый» — два полюса, между которыми Ницше живёт всю сознательную интеллектуальную жизнь: жизнеутверждение с одной стороны, страдание с другой. В этих последних связных письмах оба полюса окончательно слились в один неразличимый образ.
Он проживёт после этого ещё одиннадцать лет — молча, под опекой сначала матери, потом сестры. Работ больше никогда не напишет.