Et tu, Brute? — и ты, Брут? Латинская форма закрепилась благодаря Шекспиру. Светоний сообщает иначе: по его словам, Цезарь принял удары молча, а те, кто передавал другое, приписывали ему греческую фразу — «и ты, дитя?».
Разночтение существеннее, чем кажется. Греческое обращение указывает не на друга, а на почти-сына: Брут был сыном Сервилии, многолетней любовницы Цезаря, и слухи ходили соответствующие.
Формула прижилась потому, что описывает не убийство, а его источник. Заговорщиков было больше двадцати; в поговорку вошёл один — тот, кого Цезарь помиловал после Фарсала и продвигал.
Публилий Сир сказал об этом же короче: беда открывает, друг у тебя или одно имя.
Стоическая часть касается не доверчивости, а её цены. Сенека советовал судить прежде, чем доверить, и, доверив, говорить откровенно; половинчатое доверие он считал худшим из состояний.
Брут, к слову, был племянником Катона и стоиком по убеждениям. Он объяснял свой поступок республиканскими доводами и объяснял искренне.
От этого фраза не стала легче.