Melior est canis vivus leone mortuo — «живая собака лучше мёртвого льва». Иероним переводит так место из Экклезиаста, где сказано, что у живущих есть надежда, а у мёртвых нет ничего и награда их забыта.
Сравнение выбрано унизительно. Не «живой человек лучше», а собака — животное, которое в древнем мире не гладили. Лев при этом остаётся львом, даже мёртвым. Автор не спорит о достоинстве, он спорит о состоянии.
Довод бьёт по всему, что позже станет культом прекрасной гибели: по римским самоубийствам с чтением Платона, по эпитафиям с перечислением доблестей. Экклезиаст не осуждает славу — он замечает, что воспользоваться ею некому.
Стоики, вопреки репутации, отвечали на это без пафоса. Сенека в письме 70-м пишет, что уходить надо не из отвращения к жизни и не ради красоты жеста, а лишь тогда, когда жить достойно уже нельзя, — и что бросаться на меч из любви к образу так же глупо, как цепляться за жизнь любой ценой.
Собака в тексте, между прочим, живая. Это единственное её достоинство и весь аргумент.