Tantum religio potuit suadere malorum — «вот на какое зло могла подвигнуть религия». Лукреций только что рассказал, как Агамемнон в Авлиде зарезал дочь Ифигению, чтобы боги дали ветер флоту. Девочка на алтаре, отец с ножом, жрецы, попутный ветер. И — эта строка, как удар. Вольтер цитировал её постоянно. Но Лукреций говорил не то, что Вольтер.
Religio у римлян — не вера и не церковь, а связанность: узел, который привязывает человека к обряду, страху, запрету. Лукреций воевал не с богами (он их признавал, только далёкими и безразличными), а с ужасом перед ними — с тем, что заставляет резать дочерей ради ветра. Его поэма — прививка от страха, и первая её мишень — страх сверхъестественного.
Стоики здесь стояли на другом берегу. Для них religio — часть справедливости: воздавать богам должное, как воздают людям. Сенека уважал Лукреция, но верил в провидение. Марк молился — по-своему, без просьб.
Психология подтвердила механизм, который описал Лукреций, — без выводов о богах. Джесси Беринг в 2000-х годах показал, как естественно человеческий ум приписывает событиям намерение и как быстро страх находит того, кто «наказывает». Агамемнон не был глуп. Он был напуган, и страх подсказал ему нож.
Лукреций хотел отнять нож. Ветер, замечу, всё равно подул.