Сиракузы пали: римляне Марцелла ворвались в город, всюду резня и грабёж. А в одном дворе, склонившись над чертежом на песке, сидит старик и ничего вокруг не замечает.
Архимед поглощён задачей.
Он чертит на песке круги и линии, обдумывая теорему, — и не слышит ни криков, ни лязга, будто война идёт в другом мире. Над ним вырастает римский солдат с мечом. Архимед, не поднимая головы, просит об одном: не трогай моих кругов, дай докончить.
Солдату не до чертежей. То ли оскорблённый, что старик не встал и не пошёл за ним, то ли просто в горячке резни, он заносит меч. Архимед гибнет над своим чертежом.
Марцелл, узнав, будет горевать: он приказывал сберечь великого геометра. Но приказ опоздал.
Разграбленный город, чертёж на песке, склонённый старик, тень солдата с мечом.
Он не поднял головы от задачи даже под занесённым мечом — не из безрассудства, а потому что для него мысль не прерывалась даже смертью: докончить теорему было важнее, чем выпросить лишний вздох.
Мы бросаем всё при первой тревоге, и правильно делаем. Он не смог оторваться от кругов на песке даже ради собственной жизни — и в этом была не глупость, а мера человека, для которого мысль дороже страха.