Лейбница мучает старый вопрос: если мир создан благим и всемогущим началом, откуда в нём столько зла — войны, мор, страдание невинных, боль? Как это вяжется с благостью Творца? Он берётся ответить в книге, для которой придумывает и само слово — «теодицея», оправдание Бога.
Ответ его дерзок и странен.
Из всех возможных миров, рассуждает он, этот — наилучший. Не потому, что в нём нет зла, а потому, что Творец, создавая, перебрал бесчисленное множество вариантов и выбрал тот, где добра в итоге больше всего, а зло служит большему благу или неотделимо от него. Убери одну беду — и по цепочке рухнет что-то большее; зло вплетено в ткань так, что мир без него был бы хуже, а не лучше.
Легко возразить: слабое утешение тому, кто страдает сейчас. Позже над этой мыслью зло посмеются. Но за ней — попытка не отмахнуться от зла, а вместить его в осмысленный порядок.
Кабинет, груды бумаг, человек, считающий, что наш израненный мир — лучший из возможных.
Он не отрицал зла и не закрывал на него глаза. Он искал способ поверить, что за видимым беспорядком есть расчёт, где и беда чему-то служит, — утешение спорное, но честно выстраданное.
Мы, встречая бессмысленное страдание, либо клянём мир, либо отводим взгляд. Он попробовал третье — допустить, что в бо́льшем порядке, которого мы не охватываем, даже зло на что-то работает; поверить в это трудно, но искал он всерьёз.