Тюрьма в Афинах, вечер. Приговор приведут в исполнение на закате; друзья вокруг Сократа плачут, а он их же и утешает.
Приносят чашу с цикутой. Тюремщик, и тот отворачивается, извиняясь. Сократ спрашивает буднично: можно ли сделать из этого питья возлияние богам? Нельзя, растёрто ровно на дозу. Тогда он просто выпивает — до дна, спокойно, не изменившись в лице.
Друзья не выдерживают, рыдают в голос. Он мягко выговаривает им: тише, я потому и отослал женщин, чтобы не было этих сцен; умирать надо в благоговейной тишине.
Яд действует снизу вверх. Он ходит, пока не тяжелеют ноги, потом ложится. Холод поднимается от ступней к животу, немеет тело.
И последнее, что он говорит, приоткрыв покрывало: Критон, мы должны Асклепию петуха — не забудьте отдать.
Асклепию, богу врачевания, приносят петуха в благодарность за исцеление. Он благодарит за исцеление — от жизни.
Каменный пол, стынущие ноги, ровный голос, гаснущий как лампа.
Две с половиной тысячи лет спустя мы всё ещё не умеем так — и всё ещё учимся у того вечера.