О своём знаке Сократ говорит в «Апологии» дважды и оба раза точно.
Это, объясняет он, некий голос, являющийся ему с детства. Он всегда отклоняет от того, что тот собирается делать, и никогда ни к чему не побуждает. Именно он в своё время воспротивился тому, чтобы Сократ занялся государственными делами, — и, по его словам, спас ему этим жизнь.
Слово, которое он употребляет, — даймонион, божественное нечто. Ни имени, ни облика у него нет.
Знак этот входил в обвинение. Сократа судили, среди прочего, за то, что он вводит новые божества, и подразумевали именно его.
В конце речи, уже после приговора, он возвращается к нему и приводит наблюдение.
Обычно знак останавливал его на всяком пустяке, даже посреди фразы. В этот день он не воспротивился ни разу. Ни когда Сократ выходил из дома, ни когда шёл в суд, ни когда собирался говорить. И это, заключает он, серьёзный знак того, что происходящее есть благо, и что мы неправильно думаем, будто смерть — зло.
Дальше он рассуждает о двух возможностях. Смерть есть либо ничто и сон без сновидений, либо переселение отсюда в другое место, где можно продолжить расспросы. И в обоих случаях бояться нечего.
У Ксенофонта знак работает иначе: там он не только отклоняет, но и указывает, что делать, и Сократ передаёт его советы друзьям.
Объяснить расхождение никому не удалось. Ксенофонт писал, чтобы оправдать учителя перед обвинением в новых божествах. Знак у него потому и похож на обычное для греков гадание. Платону это было не нужно.