Ficus ficus, ligonem ligonem vocat — смокву называет смоквой, а заступ заступом. Эразм внёс эту поговорку в «Адагии», передавая греческий оборот; в английский она перешла как «называть лопату лопатой» и живёт там до сих пор.
Античность ценила такую речь и одновременно ею тяготилась. Прямота была свойством киников и грубых стариков вроде Катона Старшего; риторика учила обратному, и платили за риторику.
Марк в «Размышлениях» пользуется приёмом систематически: разбирает предмет на части и называет каждую своим словом — пурпур у него шерсть овцы, вымоченная в крови моллюска. Это упражнение на отделение вещи от блеска её названия.
Тацит показал ту же операцию с политической стороны, вложив в уста британского вождя слова о пустыне, которую называют миром.
Тверски и Канеман в 1981 году описали эффект обрамления: одно и то же решение принимается по-разному в зависимости от того, названо оно спасением или потерей. Имя работает раньше рассуждения.
Диоген ходил с фонарём днём и объяснял это прямо.
Оговорка нужна одна. Прямота — не разрешение на грубость. Заступ называют заступом, а не дубиной.