Fortunae filius — «сын Фортуны». Гораций в шестой сатире второй книги пересказывает, что говорят о нём в Риме с тех пор, как Меценат взял его к себе: «счастливец, сын Фортуны». Он пересказывает с иронией — потому что дальше объясняет, чего стоит эта близость: все просят через него, все завидуют, он не принадлежит себе. Сын Фортуны — не тот, кому везёт. Тот, кого усыновили, и чьё положение зависит от приёмной матери.
Слово filius здесь точное: сыновей Фортуна выбирает и меняет. Сенека: Фортуна тех, кого любит слишком сильно, делает дураками. Боэций — консул, министр, узник — услышал от Философии, что Фортуна ничего не обещала и колесо — её природа. Он был её сыном тридцать лет. Потом она отреклась.
Стоики не желали этого родства. Их родство — с разумом, с природой, с логосом; это мать, которая не отрекается, потому что не может. Всё, что даёт Фортуна, стоик принимает как приёмное — с благодарностью и без иллюзий о наследстве. Сенека просил Нерона забрать дары, когда понял, чей он сын. Нерон не взял.
Гораций остался при вилле. Но сатира, в которой он благодарит за неё, полна тоски по тому времени, когда никто не называл его сыном Фортуны.
Психология подтвердила усыновление. Дэниел Канеман описал регрессию к среднему: тот, кому везло, дальше будет везти меньше, просто статистически. Сын Фортуны — временный статус. Гораций знал. Меценат, кажется, тоже.