Habet omnis hoc voluptas: stimulis agit fruentes — «всякое наслаждение имеет это: жалом гонит вкушающих». Короткое стихотворение из третьей книги «Утешения» — пчела: даёт мёд, улетает и оставляет жало в сердце. Философия только что закончила разбирать, почему ни богатство, ни власть, ни слава, ни удовольствие не дают счастья, и удовольствию досталось четыре строки.
Слово stimulus — стрекало, острая палка, которой гонят скот. Наслаждение не просто уходит — оно гонит. Вкусил — и вот ты уже идёшь за следующим, потому что жало осталось.
Стоики говорили то же без пчелы. Сенека в «О счастливой жизни» разводил наслаждение и радость: первое хрупко, растёт в притонах и заканчивается раньше, чем начинается; вторая — gaudium — строгая вещь, она не смеётся. Аттал учил юного Сенеку презирать роскошь, показывая, как быстро после пира хочется следующего. Эпикур, чьё имя стало синонимом наслаждения, говорил ровно об этом: ищи такое удовольствие, после которого не приходит боль. Их мало.
Боэций в камере знал, что говорит: у него были и пиры, и триумфы. Жало он описал по памяти.
Психология назвала механизм гедонической адаптацией и дала ему нейронный адрес. Вольфрам Шульц в 1997 году показал, что дофаминовые нейроны отвечают на неожиданное, а не на приятное: ожидаемая награда их не трогает. Мёд перестаёт работать. Жало — нет.