Levia perpessi sumus, si flenda patimur — «мы претерпели пустяки, если то, что терпим, можно оплакать». Публилий Сир формулирует наблюдение, которое подтвердит любой, кто видел настоящее горе: оно молчит. Сенека сказал то же строкой в «Федре»: лёгкие печали говорят, огромные немеют.
Отсюда практическое следствие, важное для утешителя. Тот, кто плачет и рассказывает, уже начал справляться; тот, кто молчит и не может, находится в худшем месте, хотя выглядит спокойнее.
Сенека знал это по срокам. Марции, потерявшей сына, он написал через три года — раньше она не услышала бы. Цицерон после смерти дочери Туллии уехал в поместье, никого не принимал и писал; «Тускуланские беседы» — то, что получилось, когда слова вернулись.
Стоики не запрещали слёз, вопреки репутации. Сенека разрешал им течь и требовал, чтобы они остановились; он же считал показное горе худшей формой — громче всех скорбят те, кто меньше страдает.
Формула, впрочем, обоюдоострая: ею легко обесценить чужое горе. Публилий говорил не об этом. Он говорил о том, что слёзы — признак того, что человек ещё внутри своей беды, а не под ней.
Психология подтвердила порядок. Джордж Бонанно в 2004 году показал, что большинство переживших утрату восстанавливаются сами, а хуже всего приходится тем, у кого горе не находит выражения и застревает. Плачущий, как и говорил Публилий, терпит меньшее.