Марция скорбит третий год. Умер её взрослый сын, и горе не отпускает: она бережёт его, как святыню, не даёт себе утешиться, живёт в трауре, будто предать печаль — значит предать сына.
Сенека берётся написать ей утешение. Дело деликатное: она из тех, кто на слова «пора отпустить» отвечает новой волной слёз.
Он не велит ей перестать горевать. Он заходит иначе. Сын был дан тебе не навсегда, а в долг, и ты знала это, рожая смертного. Горевать о том, что смертный оказался смертен, — всё равно что плакать, что зима холодна. Он напоминает ей и о других матерях, терявших сыновей и находивших силы жить; он говорит о сыне как о вырвавшемся на свободу, а не о погибшем.
Свиток, ровные доводы, за ними — попытка протянуть руку тонущей в горе третий год.
Он писал утешения многим — матери, Марции, самому себе. Не оттого, что не знал боли, а оттого, что знал: горе, которое холят вечно, из памяти о любимом превращается в тюрьму.
Мы порой держимся за скорбь, боясь, что отпустить — значит забыть. Он мягко возражал: живой должен жить, и это не измена мёртвому.