В богатых домах Рима раб за обедом — мебель. Стоит навытяжку всю ночь, голодный, не смея кашлянуть; господа объедаются, а провинившегося тут же секут.
У Сенеки за столом иначе. Он зовёт рабов разделить трапезу, разговаривает с ними, слушает.
Гости кривятся: панибратство, распущенность, что за причуда. Сенека берётся за перо и пишет Луцилию то, за что письмо запомнят на два тысячелетия.
Тот, кого ты зовёшь рабом, рождён из того же семени, ходит под тем же небом, дышит, живёт и умирает так же, как ты. Он раб. Но и ты раб — своих страхов, своей похоти, своей жадности. Обращайся с низшим так, как хотел бы, чтобы высший обращался с тобой.
Масляные лампы, запах хлеба и вина, непривычная тишина, в которой раб сидит, а не стоит.
Он не отменил рабства — это было не в его силах и не в его веке. Но за столом он первым усадил человека, которого весь Рим держал за вещь.
Мы делим людей на важных и обслугу привычнее, чем сознаёмся. Ему хватило совести усомниться в этом делении ещё тогда.