К Мусонию приходит человек, кипящий обидой: его оскорбили, унизили, он собрался в суд — наказать обидчика, вернуть себе честь через тяжбу.
Мусоний охлаждает его. Судиться из-за брани, говорит он, недостойно философа.
Кто мудр, тот не станет таскать по судам всякого, кто его задел, и мстить за слова. Снести обиду молча, не ответив злом на зло, — не слабость, а сила: разгневанный, требующий расплаты, слабее того, кто прошёл мимо оскорбления, как мимо лая. Отвечать на укус укусом — по-звериному; по-человечески — не заметить.
Проглотить брань кажется тебе унижением, говорит он. На деле унижает себя тот, кто оскорбил; ты же возвышаешься тем, что не опустился до ответа.
Пришедший остывает. Месть, только что казавшаяся делом чести, вдруг выглядит суетой.
Тихая комната, догорающая лампа, человек, разжимающий кулаки.
Мы зовём местью восстановление справедливости и годами судимся за задетое самолюбие. Он считал справедливее — и труднее — просто не ответить.