К Мусонию приходят с обычным для Рима вопросом-усмешкой: правда ли, что ты учишь, будто и дочерей надо наставлять в философии наравне с сыновьями?
Правда, отвечает он. И объясняет спокойно, как объясняют очевидное тому, кто отчего-то не видит.
Женщинам, говорит он, боги дали тот же разум, что и мужчинам; ту же способность отличать хорошее от дурного, то же влечение к добродетели. Если так, то почему одному полу учение о правильной жизни, а другому нет? Разве справедливость нужна только мужу, а жене довольно прялки?
Ему возражают: выучится думать — станет строптивой, забросит дом. Он не соглашается. Философия не отвращает женщину от хозяйства — она учит вести его разумно; не делает дерзкой — делает мужественной там, где нужно мужество.
Комната, восковые таблички, ровный немолодой голос.
Он говорит это в первом веке, в мире, где женщина почти утварь. За такие слова не хвалили; их просто пропускали мимо ушей.
Понадобятся ещё восемнадцать веков, чтобы к этой простой мысли вернулись всерьёз.