Luxuria — «роскошь», но сначала — «избыток», «буйный рост». Так говорили о лозе, которую не подрезали: она luxuriat, идёт в лист вместо гроздей. Слово агрономическое, и в нём весь римский взгляд на роскошь: не грех, а невыполненная работа садовника.
Саллюстий описал, как luxuria пришла в Рим вместе с азиатской добычей и съела mores — обычаи, на которых Рим стоял. Сенека в 90-м письме — как из хижины стала вилла, из мяса на вертеле — блюдо, для которого нужна дюжина поваров, и как никто не стал от этого счастливее. Он писал это на вилле, и знал, что пишет на вилле. Раз в месяц уходил на несколько дней есть грубый хлеб и спать на соломе — проверять, страшно ли то, чего боится.
Стоики не ненавидели роскошь. Они считали её безразличной — и опасной ровно тем, что она делает безразличное необходимым. Человек, которому нужна дюжина поваров, зависит от дюжины поваров. Мусоний говорил, что еда должна питать, и стол в его доме, кажется, был скучен.
Григорий Великий сузил слово до похоти и записал в семь смертных грехов. Римлянин удивился бы: у него luxuria была шире и страшнее.
Психология измерила лозу. Барри Шварц в 2004 году показал, что избыток вариантов не улучшает выбор, а отравляет; Тим Кассер с 1990-х — что материалистические цели снижают удовлетворённость при любом доходе. Лоза в лист. Гроздей нет. Сенека сказал бы: подрезать.