Anima — «дыхание», «ветер», а потом уже «душа». Слово честно хранит свою историю: первые люди заметили, что живой дышит, а мёртвый нет, и назвали жизнь по этому признаку. Греческое psyche и еврейское nefesh прошли тот же путь.
Стоики не стыдились телесности души. Хрисипп считал anima тёплым дыханием, pneuma, пронизывающим тело, — и потому смертной, растворяющейся после смерти обратно в мировой огонь. Никакого загробного суда. Никакого страха. Лукреций, эпикуреец, спорил со стоиками обо всём, но здесь сходился: душа рождается с телом, стареет с ним и уходит с ним. Он видел в этом утешение. Многие — нет.
Цицерон в первой «Тускуланской беседе» перебирает все теории и честно признаётся, что не знает. Августин через четыре века напишет целый трактат о величине души — и тоже не измерит.
Бад Крейг в 2002 году описал интероцепцию — способность мозга чувствовать состояние тела изнутри: сердцебиение, дыхание, тепло. Островковая кора собирает эти сигналы в ощущение «я есть». Дыхание оказалось не метафорой души, а её сырьём.
Первые люди, назвавшие душу дыханием, кажется, не так уж ошиблись.