Гиппон, кабинет епископа, поздно. Августин диктует одиннадцатую книгу «Исповеди» писцу, который уже клюёт носом над табличкой.
Вопрос, за который он берётся сегодня, кажется самым простым на свете: что такое время?
Он начинает диктовать уверенно — а потом вдруг замолкает на середине фразы, и писец поднимает голову, решив, что учитель заснул сидя.
Августин не спит. Он честно застрял.
«Что же такое время? — диктует он наконец. — Пока меня не спрашивают, я знаю, что это такое. Когда хочу объяснить спрашивающему — не знаю».
Писец записывает это признание дословно — редкий случай, когда епископ на диктовке сам себя ловит за руку.
Августин продолжает, теперь медленнее: прошлого уже нет, будущего ещё нет, а настоящее — точка без всякой протяжённости, которую невозможно ухватить прежде, чем она станет прошлым. Но люди же говорят «долгое прошлое», «долгое будущее» — значит, время где-то есть. Не в мире вовне. В душе. В памяти, которая держит прошлое. В ожидании, которое тянется к будущему. Во внимании, которое одно только и живёт в настоящем.
Писец, окончательно проснувшись, спрашивает — а разве это не философский фокус, ответ вопросом на вопрос?
Августин качает головой: это честнее фокуса. Он не разрешил загадку времени — он просто отказался делать вид, что она простая.
Свеча почти догорела. Вопрос остаётся открытым — возможно, единственно честный способ его оставить.