Одиннадцатая книга «Исповеди» начинается с вопроса, который Августину задавали в спорах: что делал Бог до того, как сотворил небо и землю.
Ответ, ходивший тогда по рукам, Августин приводит и отвергает как шутку: будто бы Он готовил преисподнюю для тех, кто выпытывает глубокое.
Собственный его ответ иной: до сотворения мира не было времени, потому что время сотворено вместе с миром, и потому вопрос «до» не имеет смысла.
Дальше он берётся определить, что же такое время, и застревает.
Место это цитируют чаще всего остального. Что же такое время? Если никто меня о том не спрашивает, я знаю. Если бы захотел объяснить спрашивающему — не знаю.
Затруднение он излагает по порядку.
Прошлого уже нет, будущего ещё нет, а настоящее, чтобы быть временем, должно переходить в прошлое. Значит, оно есть лишь потому, что стремится не быть.
Измерять время тоже не выходит. Измерить можно только то, что есть. Но прошедшее уже прошло, а будущее не наступило, и остаётся неделимое мгновение, у которого нет протяжённости.
Решение он предлагает такое: измеряется не само время, а его след в душе.
Есть настоящее прошедшего — память. Настоящее настоящего — созерцание. Настоящее будущего — ожидание.
Пример он берёт слуховой. Читая наизусть псалом, человек держит в ожидании весь текст, в памяти — прочтённое, а внимание его переходит от одного к другому. И то же происходит с целой жизнью и со всей историей людей.
Слово, которым он это называет, — растяжение самой души.