Девять лет Августин держался манихейского объяснения зла: два начала, свет и тьма, борются извечно, и человек — поле их борьбы.
Ответ удобный, потому что снимает ответственность и с Бога, и с человека.
Отказался он от него не сразу и не из-за проповеди. В Милане ему попались книги платоников — «Эннеады» Плотина в латинском переводе Викторина. Оттуда он взял мысль, которую потом повторял всю жизнь.
Зло не есть вещь. Это privatio boni, нехватка блага там, где оно должно было быть. У тьмы нет собственного вещества, она есть отсутствие света. У болезни нет своей природы, она есть повреждение здорового.
Отсюда следует, что Бог не создавал зла: всё сотворённое благо в меру своего бытия, а зло начинается там, где бытие убывает.
Откуда тогда убыль. Августин отвечает: из свободного решения твари, отвернувшейся от высшего блага к низшему. У этого поворота нет причины, потому что причина сделала бы его необходимым.
Возражения он слышал те же, что слышат до сих пор.
Человеку, потерявшему ребёнка, объяснение через нехватку не помогает; страдание переживается как присутствие, а не как отсутствие. Августин этого не отрицал и о боли писал прямо.
К старости, в споре с Пелагием, позиция его ужесточилась. Первородный грех стал наследственной виной всего человеческого рода, а сам род — massa damnata, толпой осуждённых, из которой спасаются лишь избранные по неизвестному нам решению.
В этом споре он утверждал и то, что некрещёные младенцы осуждены, хотя и мягчайшим образом. Довод о нехватке блага здесь ничего не объясняет, и защитники Августина обычно разбирают эти две части его учения порознь.