Дело было в Тагасте, в шестнадцать лет. Августин сидел без дела дома: у отца не хватило денег продолжать его учение, и год он провёл праздно.
Возле их виноградника росла груша, обременённая плодами. Плоды были дрянные — ни видом, ни вкусом.
Поздней ночью ватага юнцов, засидевшихся на улице, пошла её трясти. Они унесли огромное количество груш и бросили свиньям, попробовав разве несколько штук.
Разбирая этот случай, Августин перебирает возможные побуждения и все отвергает.
Есть он не хотел: дома груши были лучше. Красота плода его не привлекала. Выгоды не было никакой.
Оставалось одно — само нарушение. Он пишет, что любил не то, ради чего совершал проступок, а самый проступок. Что душа его была отвратительна и он любил её падение.
Дальше идёт вывод, который он подчёркивает.
Один он бы этого не сделал. Ему нравилось не воровство само по себе, а воровство вместе с ними. И если бы он был один, он бы не украл ничего. Смех у него называется смехом сообщников, а само товарищество — недружественной дружбой.
Разбор занимает у него всю вторую книгу «Исповеди» — больше, чем описание девяти лет в манихейской секте.
Соразмерность эта смущала читателей всегда. Одни считают её признаком чрезмерной мнительности. Другие указывают, что Августину нужен был случай проступка без всякой выгоды, потому что на выгоде проще было бы всё объяснить.
Место о грушах цитируют до сих пор в спорах о том, бывает ли поступок дурным без всякой причины, кроме самой дурноты.