Гиппон, за столом, Августин перечитывает собственную первую фразу «Исповеди»: Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе.
Он снимает с неё богословскую обёртку на секунду — просто для себя — и видит под ней описание состояния, знакомого едва ли не каждому: беспокойство. Неудовлетворённость без видимой причины. Ощущение, что чего-то не хватает, при том что формально есть почти всё необходимое.
Он вспоминает по пунктам — не как список, а как перебор в памяти: слава — не то. Удовольствия — казались чем-то, оказались ничем. Философия — ближе всех подобралась, но тоже не удержала. Карьера ритора в Милане — точно нет. Любовь к женщине, с которой прожил годы, — было почти то, но временно, обречённо временно.
Беспокойство оставалось после каждого пункта этого перебора, как остаётся зуд после того, как почесал не там.
Его собственный ответ на это — религиозный: сердце не успокоится, пока не найдёт Бога. Читатель волен с этим не соглашаться.
Но само наблюдение переживает любую конкретную веру. Психология много позже назовёт похожий механизм гедонистической адаптацией: человек привыкает к любому уровню благополучия и снова хочет большего, сколько бы уже ни получил.
Августин называет эту тягу не болезнью, а природой — какой бы неудобной эта природа ни оказалась для того, кто пытается унять её чем попало.
Беспокойное сердце, пишет он дальше, — не поломка. Это двигатель, который просто не был предназначен для остановки на полпути.