Libido — слово с длинной карьерой. У Цицерона в «Тускуланах» — перевод стоической epithymia, желание вообще: libido или cupiditas, он берёт оба, — мнение о будущем благе, за которым надо гнаться. Никакой похоти; просто одна из четырёх страстей.
У Саллюстия слово уже политическое: libido — произвол, когда власть делает, что хочет, потому что хочет. Катилина — воплощённая libido. У Ливия — то же: libido regum, царский произвол, против которого встала республика.
Августин в «Граде Божьем» сузил слово до тела и сделал из него богословие: libido — влечение, которое не подчиняется воле, и в этом доказательство грехопадения. Он знал предмет: десять лет с женщиной, которую не мог назвать женой, украденные груши — не из-за груш, а из-за того, что тянуло. Тяга, которая сильнее решения.
Фрейд взял слово у Августина, не у Цицерона, и сделал его энергией. Круг замкнулся: желание вообще — произвол — похоть — энергия.
Стоики держались первого значения и лечили его, как всё: проверкой суждения. Хочу — но благо ли это? В моей ли власти? Аттал учил юного Сенеку презирать роскошь не отказом, а показом, как быстро после пира хочется следующего.
Психология вернулась к Цицерону, не зная того. Кент Берридж в 1996 году описал систему «хотеть» отдельно от системы «нравиться» — libido без удовольствия. Цицерон назвал бы это мнением о благе, которого нет. Августин — тягой, которая не слушается. Оба, кажется, правы.