Maeror — «скорбь», но с оттенком, который Цицерон уточняет в «Тускуланах»: aegritudo flebilis, скорбь плачущая. Не тихая болезнь души, а та, что со слезами, стоном, разорванной одеждой. Римляне различали не для словаря — для практики: у каждого вида скорби своё лечение.
Сенека в 63-м письме утешает Луцилия, потерявшего друга, и делает вещь, которую от стоика не ждёшь: разрешает плакать. Слёзы, говорит он, пусть текут — но пусть и остановятся. Нельзя не горевать; можно не горевать напоказ. Тацит потом скажет то же одной строкой: громче всех скорбят те, кто меньше страдает. В 99-м письме Сенека жёстче: он пишет Маруллу, который слишком долго оплакивает сына, и говорит, что это уже не горе, а привычка к горю.
Стоики не отменяли maeror. Они снимали с него обязательность: слёзы — первое движение, оно не в нашей власти; продление слёз — суждение, и оно в нашей.
Марк начинал вторую книгу «Размышлений» в лагере на Гране, среди квадов, потеряв за жизнь восьмерых детей. Слёзы в книге есть. Обязанности плакать — нет.
Психология подтвердила Сенеку с обеих сторон. Джордж Бонанно в 2004 году показал, что большинство переживает утрату без длительного расстройства, — и что те, кто «прорабатывает» горе по расписанию, не восстанавливаются быстрее. Слёзы текут. Потом останавливаются. Сенека это знал и не мешал ни тому ни другому.