Mors et vita in manu linguae — «смерть и жизнь во власти языка». Восемнадцатая глава Притчей; продолжение стиха — «и любящие его вкусят от плодов его». Слово буквально в руке: in manu, как оружие или инструмент. Не «язык может убить». Язык держит жизнь и смерть, как держат нож.
Стоики о речи говорили много и строго. Зенон напоминал ученику про два уха и один рот. Эпиктет учил другому: менять слова, чтобы менять оценки — не «я потерял», а «я вернул». Он понимал, что язык ранит другого — и заодно лепит того, кто говорит. Скажи «катастрофа» — и получишь катастрофу. Скажи «случай» — и получишь случай.
Притчи ближе к первой стороне — к тому, что слово делает с другими. Иоанн Златоуст, который получил своё прозвище за язык, знал обе: его речи поднимали Константинополь и они же довели его до ссылки.
Психолингвистика подтвердила вторую сторону. Лера Бородицки в 2000-х годах показала, что грамматика языка меняет то, как носители видят время, пространство, вину. Мэтью Либерман в 2007 году — что назвать чувство словом значит уже ослабить его.
Язык, выходит, держит в руке не одну чужую жизнь. Свою — тоже, и с неё, кажется, стоит начинать.