К Зенону пристаёт болтливый юнец — говорит без умолку, перебивает, красуется языком, ждёт от учителя похвалы своей бойкости.
Зенон слушает, слушает, а потом роняет то, что переживёт их обоих.
Природа, говорит он, дала нам два уха и один язык — чтобы слушали мы вдвое больше, чем говорим.
Юнец осекается. Он-то гордился как раз обратной пропорцией: говорить много, слушать мало.
В другой раз, когда этот же болтун слишком разошёлся, Зенон осадит его ещё короче: оттого-то, мол, за учение с болтливых он брал бы вдвое — раз их сперва надо отучить трещать, а уж потом учить говорить.
Портик, гомон агоры, молодой говорун и немногословный старик.
Он и сам говорил метко и скупо: слов немного, но каждое к делу. Молчание для него было не пустотой, а работой — тем временем, когда слушаешь и думаешь, вместо того чтобы себя показывать.
Мы завели мир, где говорят все и разом, а слушать некому. Он две тысячи лет назад посчитал уши и язык — и вывел простую пропорцию, которую мы забыли.