Omne solum forti patria est — «храброму всякая земля — отечество». Овидий в первой книге «Фастов» вкладывает это в уста Эвандра, изгнанника из Аркадии, приплывшего в Италию. Продолжение строки: как рыбе — всё море, как птице — весь воздух. Написано года за три до того, как Август отправит самого Овидия в Томы, и там, у замёрзшего моря, он восемь лет будет доказывать, что не всякая земля.
Стоики держали формулу без исключений. Мусоний Руф на Гиаре, острове ссылки, читал лекцию о том, что изгнание — не зло: мудрец гражданин мира, ему везде та же земля, то же небо, те же боги. Ученики приплыли слушать; значит, довод работал хотя бы на них. Сенека с Корсики писал матери, что дом там, где разум, и разум он взял с собой.
Оба вернулись при первой возможности. Это не опровергает тезис. Это уточняет: можно быть дома везде — и всё-таки предпочитать один дом.
Слово forti — «храброму», не «мудрому». Овидий точен: дело не в понимании, а в выдержке. Понимать, что земля везде одна, легко. Выдерживать — трудно.
Психологи в 2000-х описали «адаптивность» переселенцев: Джон Берри показал, что лучше всего справляются те, кто держит связь с прошлым и одновременно врастает в новое — не отрекаясь ни от одного. Не «всякая земля — отечество». Скорее «эта земля — тоже».