Мусония снова ссылают — не впервой философу при дурных императорах. Другой бы горевал: оторван от Рима, от школы, заброшен на чужбину.
Мусоний вместо жалоб пишет и говорит о том, что изгнание — не зло.
Что, собственно, отнимает ссылка? Родину? Но родина мудреца — весь мир, всякое место под одним небом. Друзей? Настоящих не отнимет никакое расстояние. Имущество, почёт? Это и не было благом. А что есть благо — добродетель, разум, свобода судить — при тебе везде, и его не сложить в обоз, чтобы конфисковать. Многие великие жили в изгнании и не пропали; иные лишь там и стали собой.
Он не бодрится через силу — он и вправду не чувствует себя обездоленным: где он, там и его дело.
Чужой берег, скудный кров, немолодой человек, спокойно доказывающий, что у него не отняли главного.
Изгнание должно было сломать его или озлобить. Оно лишь дало ему тему для урока — и он прочёл его на собственной шкуре, а не по книге.
Мы привязаны к месту, к статусу, к вещам так, что потерять их — как потерять себя. Он показал, что себя носишь с собой — и отнять это нельзя ни ссылкой, ни указом.