Nullus est locus domestica sede iucundior — «нет места приятнее домашнего очага». Цицерон пишет это в 46 году Марку Марцеллу, консуляру, который после победы Цезаря остался в добровольном изгнании на Лесбосе и не хотел возвращаться. Цицерон уговаривает: даже если Рим стал хуже, дом есть дом. Марцелл послушался — и был убит по дороге. Не Цезарем; случайным человеком. История любит такие концовки.
Цицерон знал ссылку изнутри. В 58 году его выгнали из Рима, и он писал Аттику письма, которые неловко читать: плакал, жаловался, называл себя погибшим. Философ, написавший «Тускуланские беседы», в изгнании оказался просто человеком, которому плохо без дома.
Стоики с ним спорили. Сенека с Корсики писал матери, что мудрец везде дома, потому что дом — там, где его разум. Мусоний на Гиаре доказывал ученикам, что изгнание — не зло. Оба, замечу, при первой возможности вернулись.
Психология среды подтвердила Цицерона. Ирвин Альтман и Сетха Лоу в 1992 году описали привязанность к месту — как человек прирастает к точке в пространстве и как её потеря переживается как утрата близкого. Домашний очаг оказался не слабостью, а частью того, из чего мы сделаны.
Стоики знали это тоже. Просто считали, что можно иначе. Иногда — можно.