Primum movens — «первый двигатель». Аристотель в двенадцатой книге «Метафизики» довёл до конца рассуждение о движении: всё движущееся движимо другим, цепь не может уходить в бесконечность, значит, есть нечто, что движет, само не двигаясь. И добавил, чем именно оно движет — тем, что его любят и к нему стремятся: kinei hōs erōmenon, движет как предмет любви.
Фома перевёл это на латынь и поставил первым из пяти путей к бытию Бога. Он спорил с Аристотелем о вечности мира и соглашался с механикой: без первого нет второго.
Стоики обходились без перводвигателя. Их цепь причин, series causarum, не имела края: мир движет себя, потому что мир и есть бог — огненное дыхание, пронизывающее всё. Хрисипп сказал бы, что искать двигатель снаружи космоса значит искать место вне пространства. Разница между Стоей и Аристотелем здесь не в логике, а в том, где остановиться.
Слово movens — причастие настоящего времени: «движущее сейчас». Не «запустившее когда-то». Фома говорит не о начале, а о том, что держит движение в эту минуту.
Психология описала, как мы вообще видим двигатели. Альбер Мишотт в 1946 году показывал людям две движущиеся точки и обнаружил, что зрители видят «толчок» и «причину» даже там, где есть только совпадение траекторий. Мы ищем перводвигатель в каждой сцене. Аристотель просто довёл поиск до предела.