Адам Смит подмечает мельчайшие механизмы человеческого поведения с такой точностью, что построенная им экономическая теория работает столетиями после его смерти. В повседневной же собственной жизни он поразительно, до анекдотичности рассеян.
Однажды, погружённый в размышления во время утренней прогулки по собственному саду в Керколди, он в глубокой задумчивости заходит прямиком в яму, использовавшуюся для дубления кож на соседском участке, — по одной из версий, проходит так добрую милю в халате и ночном колпаке, прежде чем колокольный звон приводит его в чувство и заставляет спросить у испуганных прохожих, куда именно занесли его собственные ноги.
По другому, не менее известному рассказу, он однажды выходит из дома в Эдинбурге в халате и домашних тапочках, погружённый в обдумывание очередного экономического аргумента, и обнаруживает себя лишь спустя добрых пятнадцать миль, уже далеко за городской чертой.
Друг и собутыльник Дэвид Юм подшучивает над этой рассеянностью беззлобно и часто — оба слишком дорожат обществом друг друга, чтобы подобные шутки могли всерьёз задеть.
Есть в этом определённая ирония, которую сам Смит наверняка бы оценил: человек, разработавший теорию о том, как невидимая рука рынка направляет миллионы разрозненных, эгоистичных решений к общему благу без всякого сознательного плана, сам оказывается неспособен направить собственные ноги домой без посторонней помощи.
Возможно, величайшие умы человечества устроены именно так: способны увидеть скрытый порядок в хаосе целой экономики — и одновременно потеряться на пути от собственной спальни до садовой калитки.