Цицерон объявлен вне закона: Антоний, которого оратор громил с трибуны, внёс его в проскрипционные списки. За голову назначена награда, по дорогам рыщут убийцы. Друзья уговаривают его бежать морем.
Он пробует — и не может. То море пугает, то тоска гонит назад; он мечется, полубольной, между побегом и желанием умереть на родной земле. Наконец слуги несут его в носилках к морю, а убийцы уже настигают.
И тут Цицерон перестаёт бежать.
Он велит носильщикам опустить носилки. Высовывается, откидывает волосы с шеи и сам подставляет горло под меч: бей, только целься вернее. Ни мольбы, ни попытки уползти — он подаёт убийце шею, как подают на плаху, спокойно глядя тому в лицо.
Ему шестьдесят три; позади — консульство, речи, спасённая когда-то от заговора республика, тысячи страниц, на которых он передал Риму греческую мудрость.
Пыльная дорога, опущенные носилки, обнажённая шея, занесённый меч.
Он был нерешителен в бегстве и слаб в страхе — но в последнюю минуту нашёл то, чего искал всю жизнь у стоиков: умер, не унизившись, сам подав палачу голову.
Мы хотели бы быть храбрыми всегда и во всём. Он трусил, метался, боялся — и всё же в решающий миг подставил шею твёрдо. Иногда мужества хватает ровно на самое главное.