У Диогена почти нет вещей — плащ, посох, сума да глиняная чашка, чтобы пить. Чашкой он даже дорожит: последняя уступка удобству.
Однажды у источника он видит мальчишку. Тот пьёт, зачерпнув воду сложенными ладонями, — без всякой посуды, прямо из горсти.
Диоген смотрит на него. Потом достаёт свою чашку и выбрасывает.
Мальчик, говорит он себе, превзошёл меня в простоте: он обходится и без этого, а я-то думал, что у меня уже нет лишнего.
По той же логике, рассказывают, он выкинул и миску, увидев, как ребёнок ест похлёбку из корки хлеба.
Плеск источника, солнце на воде, глиняный черепок катится в пыль.
В этом весь Диоген — человек, который радуется не приобретению, а вычитанию; для которого избавиться от вещи слаще, чем завести. Каждая брошенная чашка не потеря, а освобождение ещё от одной привязи.
Мы копим и зовём это благополучием, копим и не пьём ни глотка спокойнее. Он у ручья позавидовал мальчику без чашки — и стал легче ещё на одну вещь.