Арендт ожидает увидеть монстра. Вместо этого видит человека среднего роста в стеклянной кабине, в очках, говорящего канцелярским языком, постоянно ссылающегося на полученные приказы и должностные инструкции, будто оправдываясь перед начальством, а не перед судом истории.
Эйхман координировал транспортировку евреев в лагеря смерти. Миллионы жертв прошли через логистику, которую он выстраивал методично, как обычную канцелярскую задачу. И сам он при этом подчёркнуто, почти демонстративно обычный — не садист, не идеолог с горящими глазами, просто исполнитель.
Арендт пишет серию статей для «Нью-Йоркера», потом книгу «Эйхман в Иерусалиме: доклад о банальности зла» в 1963 году.
Её тезис: Эйхман не патологический злодей в привычном смысле слова. Он бюрократ, который перестал думать самостоятельно. Выполнял приказы, не задаваясь вопросом о смысле собственных действий, просто следуя цепочке инструкций до самого конца. Зло здесь — не в демонической воле, а именно в отсутствии мышления как такового, в добровольном отказе от него.
Реакция оказывается ожесточённой. Еврейские организации обвиняют её в том, что она снимает вину с нацистов и частично перекладывает на самих жертв — из-за её отдельной критики юденратов. Это несправедливое прочтение её текста, но оно прилипает надолго, независимо от возражений.
Арендт теряет нескольких давних друзей. Гершом Шолем пишет ей публичное письмо с прямым обвинением в отсутствии любви к собственному народу.
Она отвечает коротко: я люблю своих друзей, а не абстрактный народ целиком. И продолжает думать дальше, невзирая на разрыв отношений.