Арендт поехала в Иерусалим корреспондентом «Нью-Йоркера». Суд шёл с апреля по декабрь 1961 года. Она была на части заседаний, потом уехала и вернулась к приговору.
Пять статей вышли в феврале и марте 1963 года, книга — в том же году.
Знаменитый оборот стоит в подзаголовке и в последней строке текста, где сказано об уроке долгого курса человеческой злокачественности — о страшной банальности зла, перед которой слово бессильно.
Довод её касался не жестокости, а мышления. Эйхман, писала она, не был ни Яго, ни Макбетом. Он не понимал, что делает, потому что был неспособен думать с точки зрения другого и говорил готовыми оборотами, включая канцелярские, до самой виселицы.
Скандал вызвала не эта часть, а седьмая глава — о еврейских советах, которые составляли списки и распоряжались имуществом. Арендт написала, что без этого сотрудничества погибших было бы меньше.
Гершом Шолем прислал ей письмо, где обвинил в отсутствии любви к своему народу.
Она ответила 24 июля 1963 года. Никакой народ и никакой коллектив она в жизни не любила: ни немецкий, ни французский, ни американский, ни рабочий класс. Любит она только своих друзей, и других видов любви ей неизвестно.
Дальше о фактах.
В 2011 году Беттина Штангнет разобрала аргентинские записи бесед Эйхмана с нацистом Виллемом Сассеном, сделанные в 1957 году. Там Эйхман говорит совершенно иначе: он идейный антисемит, сожалеющий, что дело не доведено до конца.
Часть этих материалов на суде фигурировала, но полностью они были опубликованы много позже. Спор о том, насколько исправляют они выводы Арендт, продолжается.