Янь Хуй умирает молодым, около тридцати лет. Он беден, живёт в тесной хижине, ест самую простую пищу — и остаётся неизменно радостным при этом, ничем не омрачённым. Конфуций говорит о нём при жизни: при всей его бедности он не теряет радости; другие на его месте не выдержали бы и дня подобной жизни без жалоб.
Когда Янь Хуй умирает, Конфуций рыдает открыто, не сдерживаясь на публике. Ученики говорят: учитель, ты слишком горюешь для мудреца.
Конфуций отвечает: разве это слишком? Если не горевать по такому человеку, то по кому вообще горевать в этой жизни?
Потом добавляет, повторив дважды: Небо губит меня. Небо губит меня.
Странные слова для человека, всю жизнь учившего принятию судьбы и исполнению собственного долга без излишних эмоций. Но именно эта странность делает запись в «Луньюй» живой, а не просто дидактической. Конфуций горюет по-настоящему, без притворства перед учениками, — и это горе записано без попытки его сгладить или объяснить задним числом.
Он говорит в другом месте: когда смотрю на Хуя, кажется, что он всё понимает без объяснений. Но оглядываясь назад — нет, он не тот, кто просто понимает. Он нечто больше понимания.
Это не критика ученика. Это описание глубины, которую невозможно передать словами до конца, — глубины, которой Янь Хуй, по убеждению самого учителя, касался ближе всех остальных учеников, включая самых способных.
Потеря такого человека — потеря будущего, которое могло случиться и не случилось.