Лукан молод и ослепительно талантлив — поэт, каких Рим давно не видел. Он пишет поэму о гражданской войне, где герой не Цезарь-победитель, а побеждённые защитники республики, и особенно Катон: дело побеждённых мило богам, но Катону — милее.
Нерон сперва обласкивает его, а потом начинает завидовать.
Император и сам мнит себя поэтом; чужой блеск его бесит. И он запрещает Лукану читать стихи на людях и издавать их — затыкает соперника властью, раз не может переиграть талантом.
Лукан не бросает поэмы. Он продолжает писать в стол то, что нельзя обнародовать, — славя свободу и погибшую республику под властью того, кто задушил и то, и другое.
Запрет императора, отложенные публичные чтения, поэт, всё равно пишущий в тишине о свободе.
Ему заткнули рот на площади — но не в кабинете. Отнять сцену власть могла; отнять сами стихи о свободе — нет. Поэму допишут и издадут; она переживёт и Лукана, и Нерона.
Мы умолкаем, едва нам запретят говорить вслух. Он, лишённый и сцены, и печати, продолжал писать о свободе для тех, кто прочтёт после, — и оказался громче наложенного на него молчания.