Суд разбирает тяжбу Герода Аттика — сказочно богатого софиста, когда-то учившего Марка красноречию. Дело запутанное, Герод вспыльчив; прямо в присутствии императора он срывается — кричит, дерзит, чуть ли не обвиняет Марка в пристрастии.
Придворные напрягаются: за такое с владыкой мира можно поплатиться головой. Все ждут, что Марк осадит наглеца.
Марк не осаживает. Он слушает молча, ровно, не меняясь в лице. Даёт старику выговориться, не обрывает, не грозит. Когда тот, накричавшись, умолкает, император так же спокойно продолжает разбирать дело по существу — будто крика и не было.
Он помнит, что перед ним не просто сутяга, а его учитель, человек в горе: у Герода незадолго умерли близкие. Гнев старика он спускает не по слабости, а потому что видит за гневом боль.
Гулкий зал, побагровевший софист, невозмутимое лицо судьи-императора.
Осадить дерзкого было бы и правом, и удовольствием. Он выбрал не заметить дерзости — и тем оказался выше и суда, и обидчика.
Мы вспыхиваем от косого слова равного. Он снёс крик в лицо от подданного — и не уронил ни себя, ни дело.