Геродот рассказывает: Ксеркс собирает огромную армию для похода на Грецию. Перед переправой через Геллеспонт он поднимается на холм, чтобы увидеть всё своё войско целиком — пехоту, конницу, растянувшийся вдоль берега флот. Долго смотрит на это зрелище. Потом внезапно начинает плакать без видимой причины.
Дядя Артабан, умный старик, отговаривавший царя от самого похода с самого начала переговоров, подходит и спрашивает напрямую: только что ты был совершенно счастлив и доволен собой — почему теперь плачешь?
Ксеркс отвечает: меня охватила жалость. Я задумался о том, как коротка человеческая жизнь сама по себе. Из всего этого огромного множества людей передо мной через сто лет не останется в живых ни одного человека без исключения.
Артабан замечает в ответ: в самой жизни есть вещи даже более жалкие, чем её обычная краткость. Жизнь настолько коротка и полна тягот, что не найдётся человека, которому смерть не показалась бы в какой-то момент предпочтительнее продолжения жизни.
Это неожиданный по глубине разговор для персидского царя непосредственно перед началом крупного военного похода. Геродот мог целиком выдумать эту сцену или существенно её приукрасить для эффекта. Но он вкладывает в уста Ксеркса мысль, которая могла прийти в голову буквально любому человеку, глядящему на огромную толпу: эти люди умрут. Я тоже умру, не исключение. Всё это временно, невзирая на масштаб зрелища прямо сейчас.
Поход всё равно состоится, несмотря на эти слёзы на холме, — сама мысль о смертности никого и ничего не останавливает на практике.