Корабль треплет буря. Волны через борт, паруса рвёт, судно швыряет; пассажиры в ужасе — мечутся, молятся, прощаются с жизнью, кто-то уже прощается и с рассудком.
Среди этого хаоса Пиррон спокоен. Он философ, учащий невозмутимости, — и сейчас, когда все обезумели от страха, держится ровно.
Ему бы гордиться собой. Но он молча указывает спутникам на палубу.
Там, у мачты, преспокойно ест из корытца поросёнок. Буря, гибель кругом — а свинья невозмутимо хрупает свой корм, не ведая страха.
Вот, говорит Пиррон, та невозмутимость, в какой должен пребывать мудрец.
Не себя он ставит в пример — свинью. Ей всё равно, потому что она не воображает себе смерти, не мучит себя тем, чего ещё нет. Мудрец приходит к тому же не глупостью, а разумом: перестаёт терзаться воображаемым и встречает бурю тем, что есть сейчас, без придуманного ужаса.
Хлещущие волны, вопли, качающаяся палуба, жующий поросёнок у мачты.
Он не хвастал стойкостью — честно признал, что до свиного покоя ему далеко, и в этом было больше мудрости, чем в позе бесстрашного.
Мы половину страхов выдумываем сами, задолго до беды. Он в настоящую бурю показал спутникам поросёнка — существо, которому нечем себя пугать.