Спиноза берётся писать о людях — о том, как они живут в государстве, отчего враждуют, что ими движет. И перед всяким разбором ставит правило, которого держится сам.
Он отказывается судить людей прежде, чем поймёт.
Я усердно старался, пишет он, человеческих поступков не осмеивать, не оплакивать и не клясть, а понимать. Не смеяться над людской глупостью, не лить слёз над людскими бедами, не гневаться на пороки — а разбирать их так же спокойно, как разбирают линии и тела: искать причину, а не выносить приговор. Ненависть, насмешка, жалость мешают видеть; понимание требует холодного, ясного взгляда и — как ни странно — большего сострадания, чем слёзы.
Тот, кто шлифовал стёкла, чтобы яснее видеть далёкое, так же ясно хотел видеть и человека — без кривизны гнева и умиления.
Тесная комната, стеклянная пыль, философ, разбирающий страсти людей так же бесстрастно, как геометр — фигуры.
Он не был холоден к людям — он был к ним внимателен. Понять человека прежде, чем над ним смеяться, оплакивать его или клясть, — вот с чего он начинал; и это, быть может, высшая форма участия.
Все эти жизни — смешные и великие, оступавшиеся и стоявшие насмерть — просят от нас того же, о чём он сказал короче всех: не осмеивать, не оплакивать, не клясть, а понимать.