Цезарю около тридцати трёх лет — он служит квестором в Испании. По свидетельству Плутарха и Светония, в Гадесе он неожиданно видит статую Александра Македонского, установленную в местном храме Геркулеса.
И начинает плакать.
Встревоженные друзья спрашивают: что случилось? Цезарь честно объясняет: Александр в моём нынешнем возрасте уже успел завоевать буквально весь известный мир. Я же пока не совершил ровным счётом ничего, что заслуживало бы упоминания в будущих хрониках.
Это по-настоящему честный момент откровенного тщеславия — записанный и сохранённый именно потому, что он показывает нам живого человека, а не готовый монумент на пьедестале.
Александр умирает в тридцать два года. Цезарь в свои тридцать три только начинает собственный путь наверх. Сравнение явно не в его пользу — и он сам это остро чувствует в тот момент.
Спустя тридцать лет после этого эпизода Цезарь перейдёт Рубикон, выиграет затяжную гражданскую войну, станет полновластным диктатором. Умрёт в пятьдесят пять лет от кинжалов заговорщиков-сенаторов прямо в здании сената.
Успел ли он в итоге «совершить нечто достойное упоминания» — вопрос напрямую зависит от того, что именно считать подлинным достижением. Военные завоевания — да, вне всякого сомнения. Гибель самой республики — тоже во многом его личная заслуга, если это можно так назвать.
Слёзы перед статуей Александра наглядно показывают: у Цезаря с самой юности был готовый образец для подражания. Такие образцы порой бывают по-настоящему опасны — особенно когда человек начинает их всерьёз догонять любой ценой.