Во дворе Ликея визгливо фальшивит кифара — новичок разучивает один и тот же пассаж, сбиваясь на одной и той же ноте уже полчаса.
Мимо проходит плотник, чинит скамью — стук молотка нечаянно попадает в такт чужим ошибкам, и получается почти смешно.
Ученик, слушающий обоих разом, спрашивает Аристотеля: как вообще становятся хорошими — плотником, музыкантом, порядочным человеком?
Аристотель кивает сразу на обоих.
Строителем становятся, строя, говорит он. Не прочитав книгу о постройке домов — а положив кирпич, криво, потом ещё раз, чуть ровнее. Кифаристом становятся, играя — сначала фальшиво, потом сносно, потом хорошо. Никто не рождается плотником, и никто не рождается справедливым.
То же с добродетелью, продолжает он. Поступаешь мужественно раз, другой, третий — и однажды обнаруживаешь, что стал мужественным человеком, а не просто тем, кто однажды повёл себя мужественно. С трусостью работает та же механика, только в обратную сторону.
Ученик оглядывается: плотник как раз выравнивает доску, прищурившись, а новичок с кифарой снова взял не ту ноту — но чуть тише сфальшивил, чем час назад.
Характер, говорит Аристотель, — это привычка, которая забыла, что когда-то была выбором.
Фальшивая нота звучит снова. Уже почти похоже на музыку.