Вечер, занятия закончились, но один ученик — из тех, что вечно спешат, — уже прикидывает вслух планы на завтра: с рассвета дела, потом ещё дела, отдых — если время останется.
Аристотель качает головой не осуждающе, скорее с любопытством, как смотрят на редкое насекомое.
Он переворачивает вопрос: не труд ли служит досугу, а не наоборот? Мы работаем, чтобы в конце концов иметь scholē — свободное время. Не досуг существует ради отдыха от труда — труд существует, чтобы досуг вообще случился.
Ученик хмурится: но досуг — это же просто ничегонеделание.
Вовсе нет, отвечает Аристотель. В досуге происходит самая высокая человеческая деятельность — созерцание, размышление, разговор ради самого разговора, а не ради выгоды от него. Это занятие богов, если верить поэтам, и человек приближается к счастью ровно настолько, насколько в этом участвует.
Он сам признаёт неудобную сторону мысли: раб и ремесленник, чей день заполнен трудом целиком, по его же собственным словам, лишены этой возможности почти полностью. Ученики молчат — эту часть учения обычно не любят пересказывать.
Но за спорной частью — мысль, которая переживёт саму эпоху рабства: не всякое занятое время равноценно. Можно быть очень занятым и не иметь в жизни ни одной минуты настоящего досуга — только паузы между делами, которые выдают себя за отдых.
Ученик уходит думать об этом по дороге домой — и, кажется, впервые за вечер никуда не спешит.