Данте девять лет в изгнании: Флоренция, его город, приговорила его заочно к сожжению, отняла дом, разлучила с родными. Он скитается по чужим дворам, ест, по его словам, горький чужой хлеб.
И вот приходит долгожданное: Флоренция объявляет амнистию. Изгнанники могут вернуться — но на условиях. Надо публично покаяться, пройти униженным в обряде прощения, признать за собой вину, которой не было.
Данте отказывается.
В письме к флорентийскому другу он пишет: если вернуться можно лишь так — покаявшись в том, чего не совершал, унизившись, — то он не вернётся никогда. Разве этим путём возвращаются к родине? Если сыщется другой, не роняющий его чести, он примет его хоть бегом; но ценой позора — нет. Хлеб он найдёт и на чужбине; звёзды видны отовсюду.
Скрип пера, чужой холодный дом, письмо, которым он захлопывает единственную дверь домой.
Он тосковал по Флоренции всем сердцем — и всё же не купил возвращения ложным покаянием. Родина, ради которой надо солгать о себе, переставала быть родиной.
Мы готовы на многое, лишь бы вернуться туда, где нам плохо без нас. Он предпочёл вечное изгнание возвращению ценой самооговора — и остался прав, хоть и бездомен.