Неаполь, 6 декабря 1273 года. Фома Аквинский служит мессу святого Николая. Что именно происходит во время службы, неизвестно — он сам никогда не расскажет, сколько бы ни просили.
После мессы он возвращается к рабочему столу, смотрит на незаконченную «Сумму теологии», разложенную перед ним, — и откладывает перо.
Навсегда.
Секретарь и друг Регинальд Пиперно умоляет продолжать: труд почти завершён, осталось не так много. Фома отвечает ему коротко, на латыни, будто фраза уже готова заранее: Reginalde, non possum, quia omnia quae scripsi videntur mihi ut paleae — Регинальд, я не могу. Всё, что я написал, кажется мне соломой.
«Сумма теологии» так и останется незаконченной — при этом два с половиной миллиона слов, изложенных с точностью, которой позавидовал бы любой юрист, уже написаны и никуда не денутся, что бы Фома ни думал о них в этот декабрьский день.
Что именно он пережил или увидел во время мессы — предмет споров теологов и историков по сей день, без единого убедительного ответа. Через три месяца он умрёт, так и не объяснив.
Возможно, дело проще, чем кажется: человек, всю жизнь профессионально занимавшийся доказательством, однажды столкнулся с тем, что доказательству не поддаётся, — и выбрал молчание вместо очередной тысячи слов. Не капитуляцию, а именно молчание, что не одно и то же, при всей внешней похожести. Сократ называл нечто похожее знанием о собственном незнании. Фома просто положил перо и больше его не поднял.