Стиль у Хрисиппа тяжёлый. Современники морщатся: пишет темно, повторяется, тащит в строку по десять свидетельств там, где хватило бы одного; фразы спотыкаются.
Ему всё равно.
Он не гонится за красотой периода и за рукоплесканиями чтецов. Ему нужно другое — чтобы довод был неопровержим. Пусть некрасиво, лишь бы верно; пусть громоздко, лишь бы без бреши. Красноречие приятно уху; но ухо обманчиво, а вывод — нет.
Он выписывает одно и то же положение на разные лады, доказывает и передоказывает, боясь оставить лазейку. Строк выходит без счёта; изящества ноль.
Оплывает лампа, стынет чернильница, растёт стопка нескладного, но несокрушимого папируса.
Над его слогом посмеивались уже тогда. Но именно этот неуклюжий, помешанный на точности человек сделал стоическую логику такой, что с ней считались столетия.
Мы полюбили гладкую подачу и разучились проверять, что под ней. Хрисипп выбрал обратное: шершавую форму и безупречную суть — и оказался долговечнее всех, кто писал красивее.