О привычках Канта известно подробно. Три биографии написали люди, знавшие его лично; одна из них принадлежит Васянскому, бывшему при нём последние годы.
Распорядок был жёсткий. Подъём без четверти пять, слуга Лампе будил его словом «пора» и не принимал возражений. Две чашки жидкого чая и одна трубка табаку. Работа до семи. Лекции. Обед в час — единственная еда за день, зато долгая, с гостями и разговором.
Трубка была ровно одна в день. Васянский замечает, что правило соблюдалось буквально, а чашка трубки с годами делалась всё больше.
Строгость эта была не аскезой, а лечением, и Кант объяснил её сам.
В третьей части «Спора факультетов» он написал очерк о том, как силой души справляться с болезненными состояниями. Там он рассказывает о себе. Грудь у него узкая, места для сердца и лёгких мало. Отсюда с юности склонность к ипохондрии, доходившая одно время до отвращения к жизни.
Средство он нашёл в переключении внимания. Заметив у себя стеснение и тяжесть, он отвлекал мысль на что-нибудь постороннее и обнаруживал, что ощущение проходит.
Тем же способом он справлялся с бессонницей и с приступами подагры. Он сосредоточивался на любом безразличном предмете — скажем, на имени Цицерона со всеми связанными с ним представлениями — и засыпал.
Оттуда же его правило дышать на прогулке только носом и не разговаривать на ходу. Он был убеждён, что от этого не простужается, и ходил один.
Прожил он семьдесят девять лет — в эпоху, когда до шестидесяти доживали немногие. Кёнигсберга он при этом не покидал ни разу и дальше ста вёрст от него не выезжал.