Катону лет пять. Идут разговоры о правах для союзников-италийцев; в дом его опекуна приходят вожди-марсы, и кто-то в шутку решает проверить мальчишку, о котором говорят, что упрям не по годам.
Ребёнка спрашивают: попроси за нас, замолви словечко. Он молчит.
Тогда его хватают, выносят к окну верхнего этажа и держат над двором: соглашайся, а то бросим. Внизу камни, высоко.
Мальчик не кричит и не просит. Он висит на чужих руках, смотрит вниз — и не говорит ни «да», ни «нет». Просто не уступает.
Взрослые, оторопев, втаскивают его назад. Один, говорят, пробормотал: счастье Италии, что он ещё дитя; будь он мужем, нам бы не видать и одного голоса.
Он ещё не знает слов «справедливость» и «принцип». Но уже знает, что согласиться из страха нельзя — даже когда под тобой двор и чужие руки вот-вот разожмутся.
Из таких детей вырастают люди, которых потом не купить и не запугать. Рим ещё намучается с этим мальчиком у окна.