Кеплеру достаётся жизнь, будто нарочно созданная, чтобы сломать человека: война опустошает страну, чума уносит его детей, его самого гонят с места на место за веру, а мать судят как ведьму — и он годами ведёт её защиту, вырывая старуху у костра. Между всем этим он считает.
Он бьётся над орбитой Марса.
Годами, страница за страницей расчётов, он ищет, по какой линии ходит планета. Круг, который все считали единственно достойным небес, не сходится с наблюдениями — и Кеплер, скрепя сердце, отказывается от него: орбита оказывается вытянутой, эллипсом. Небо устроено не так красиво-просто, как мечтали, — но точно, и он вычитывает эту точность из груды цифр.
Найденную гармонию он принимает как богослужение. Я всего лишь, пишет он, продумываю за Творцом Его мысли; астроном — жрец при книге природы.
Стол, заваленный расчётами, за окном война и костры, человек, вычисляющий орбиту сквозь все свои беды.
Его не сломали ни война, ни чума, ни суд над матерью. Сквозь всё это он додумывал устройство неба — и держался тем, что видел в своих расчётах не хаос, а замысел, который дано разгадать.
Мы и от малых бед роняем всякое дело, считая, что не до того. Он под градом несчастий вычислял законы, по которым ходят планеты, — потому что искал в мире порядок как раз тогда, когда вокруг был хаос.