Гераклит учил: в одну реку нельзя войти дважды, поскольку вода в ней успевает измениться. Кратил, живший поколением позже и знавший это учение не понаслышке — молодой Платон, по свидетельству Аристотеля, некоторое время был его слушателем, прежде чем перейти к Сократу, — доводит саму мысль до предела, на который сам Гераклит, вероятно, не решился бы.
Если всё меняется непрерывно, рассуждает Кратил, то нельзя войти в реку даже единожды: пока нога опускается в воду, сама вода уже успевает стать другой, а значит, само действие «войти» относится уже к несуществующей более реке.
Из этого он выводит следствие, касающееся уже не одних лишь рек, а самого языка. Слово — это попытка зафиксировать нечто устойчивое, дать имя предмету на будущее использование. Но если предмет меняется в каждое следующее мгновение, любое произнесённое о нём слово безнадёжно опаздывает: пока звук долетает от говорящего до слушателя, сама вещь, названная этим словом, уже успела стать другой.
По одному из сохранившихся у Аристотеля свидетельств, Кратил доходит до практического вывода из собственной логики: перестаёт разговаривать вовсе, ограничиваясь тем, что молча указывает пальцем на предметы, — жест, по крайней мере, не претендует на устойчивое описание того, что за одно мгновение указания уже успело измениться.
Аристотель упоминает об этом с явной иронией — как о курьёзном логическом тупике, куда завела человека чрезмерная последовательность мысли. Но за самой нелепостью финального молчаливого жеста стоит вопрос, который философия языка будет обсуждать ещё две с половиной тысячи лет: способны ли слова вообще догнать неостановимо текущую реальность — или между произнесённым именем и названной вещью всегда остаётся зазор, не исчезающий никаким усилием языка.
Кратил, судя по всему, выбрал разрешить этот зазор самым простым, самым честным и самым неудобным для повседневной жизни способом — просто перестав пытаться.